Сущностные основания этнополитического экстремизма в России

20 Июля 2014 - А.-Н.З. Дибиров - Этнический экстремизм и терроризм
Оценить
(3 голоса)

Российское государство вплоть до сегодняшнего дня ощущает на себе последствия нелегитимного оформления развала Советского Союза[1]. Последствия развала СССР оказались катастрофическими не только для постсоветского пространства, но создали и массу непросчитанных его инициаторами проблем для всего мира[2]. Возможно, развал Советского Союза и был предопределен. Но катастрофой он стал именно по причине нелегитимного оформления его результатов. Если сверхдержава, один из столпов международного права, может быть ликвидирована вопреки этому международному праву и собственной Конституции, то почему мир не может проглотить ликвидацию Югославии, оккупацию Ирака, вторжение в Афганистан, кровопролитные межэтнические и межклановые войны, полыхающие по всей Тропической Африке, гражданскую войну в Ливии, обладание ядерным оружием державами, чья политическая идеология опасна для соседей, независимость Косово, Южной Осетии, Абхазии и т. д., и т. д.

Из нелегитимного оформления результатов развала СССР проистекают развал молодой грузинской государственности, Нагорный Карабах, гражданская война в Таджикистане, тлеющий узбеко-киргизский конфликт, холодный мир во всей Средней Азии, неурегулированные погранично-территориальные проблемы между Россией и Украиной, Приднестровье, проблема русских не только в Прибалтике, но и во всех постсоветских государствах. Но самой большой катастрофой развал СССР обернулся для Российской Федерации. С одной стороны, была делегитимирована сама российская государственность, ее федеративная и историко-географическая основа. В этих условиях рядом российских этносов закономерно был поставлен вопрос о том, что если Россия, походя отдает свои исконные земли, исторически завоеванные в борьбе с внешними агрессорами и заселенные русским этносом, новым государствам – Украине, Казахстану, Молдавии и прибалтийским республикам, то почему другие этносы, живущие на своей исконной исторической земле, не могут создать свою собственную государственность. С другой стороны, если практически во всех новообразованных государствах, хотя и достаточно болезненно, произошло самоопределение вокруг собственной идентичности, как части новообретенной или восстановленной независимости, то Россия лишилась национальной идентичности, лишилась стержня, скреплявщего российскую государственность на протяжении столетий. Если для прибалтийских и ряда других советских республик курс на приобретение независимости был осознанной политикой, то Россия приобрела нежеланный по сути суверенитет, основанный на иллюзиях элиты, что бывшее пространство СССР будет в той или иной форме ею контролироваться и в дальнейшем. Ситуация была усугублена еще и тем, что советская идентичность, вокруг которой только и можно было на начальном этапе формировать идентичность нового государства, была слишком быстро отброшена. Запоздалые попытки ее возрождения (возрождение гимна и ряда других атрибутов советского прошлого) не дали ожидаемого эффекта. Как справедливо подчеркивает американский исследователь П. Ратленд, властям России «не удалось создать ясный проект, который говорил бы о будущем русской национальной идентичности и о месте нерусских народов в нем»[3].

 Почему почти два десятилетия страна подвергается форменному ограблению, а народ при этом безмолвствует? Почему демократический всплеск начала девяностых так быстро угас и утвердился чиновничье-бюрократический авторитаризм опять же при полном безмолвии народа? Почему коррупция разъедает общество, а общество к этому просто приспосабливается? Почему элита так далека от действительных интересов страны и приобретает все более космополитический, а зачастую и компрадорский характер?[4] Почему Китаю отдали Амур, Азербайджану – Самур, Казахстану – полкаспия, а народ молчит? Почему во всех постсоветских государствах идет прямая дискриминация русского этноса, культуры и языка, а российскому государству до этого дела нет? Почему российскому гражданину комфортнее отдыхать, работать, учиться и жить везде, но только не в собственной стране? Почему народ не гордится своей армией и не хочет посылать детей в нее? Почему дети элиты не служат в армии? Почему не поем гимн собственной страны, а шевелим губами? Почему нет ни одного российского национального праздника, который бы праздновался народом? Почему походя проигрываем олимпиады, чемпионаты, турниры, а выводов не делается? Перечень такого рода вопросов бесконечен. А причина одна – Россия как страна вплоть до сегодняшнего дня не самоопределилась в собственной национальной идентичности, народы России не воспринимают страну как свою родную, как соответствующую ее исторически сложившимся представлениям о собственной государственности.

 Преодоление отчуждения народа от собственного государства в нашей стране невозможно без выявления сущности российской государственности, соответствующей представлениям народов страны о справедливости, без соотнесения этнической идентичности народов России с национально-государственной идентичностью.

 Кризис идентичности в России вылился, с одной стороны, в русский этнический национализм, густо замешанный православным клерикализмом, а с другой – в этнический национализм малых этносов, нередко выступающих под идеями исламского фундаментализма.

 Русский этнический национализм в современных условиях не обладает целостной идеологией, у нее нет ни теоретического, ни исторического обоснования. В теоретическом плане она представляет собой причудливую смесь из внутренне противоречивых идеологем, восходящих к древнеславянскому язычеству, ортодоксальному православию, нацизму и даже к мистицизму. В историческом прошлом идет явная демонизация всех остальных этносов и наций в противовес особой исторической миссии русского этноса. В силу этого в нем очень высок потенциал экстремизма. Его социальная база воспроизводится в основном в молодежной среде крупных российских мегаполисов. Цель русского этнического национализма – создание русского этнического государства с явным этнократическим налетом. В этом смысле русский этнический национализм стоит в одном ряду с украинским, грузинским, казахским, узбекским, азербайджанским, прибалтийским национализмом и национализмом других этносов, приобретших собственную государственность после развала Советского Союза. И надо признать, что этнический национализм наиболее крупных или титульных этносов в ряде постсоветских государств действительно стал основой формирования национальной идентичности взамен утерянной советской идентичности. Правда, многим из них пришлось за это дорого заплатить: Грузии – Абхазией и Южной Осетией, Молдавии – Приднестровьем, Азербайджану – Нагорным Карабахом, Таджикистану – гражданской войной и т. д.

 Каждый этнос, безусловно, имеет право на свою собственную государственность. Вопрос только в цене. Какую цену он готов за это заплатить. Создание русского этнического государства сегодня возможно, если вернуться в границы Московского царства. Готов ли русский этнос к таким жертвам? Очевидно, что такой путь губителен для современного российского государства и обрекает русский этнос не только на глубокий внутренний раскол, но и лишает его самостоятельности в историческом творчестве.

 Российское государство всегда позиционировала себя как полиэтническую общность – и в имперский, и в советский, и в современный периоды. Полиэтничность российской государственности – это его родовая, имманентная, сущностная черта, сформировавшаяся в силу объективных причин на протяжении столетий.

 Во-первых, все российские этносы, обладающие национальной автономией, являются коренными народами, живущими на своей исторической территории. Это наиболее полное проявление права почвы, которое многими западными странами кладется в основу собственной идентичности[5]. Как этнические русские живут на своей исторической территории, так и чеченцы и ингуши, татары и аварцы, и многие другие российские этносы живут на своей исторической территории. У этих этносов, так же как и у этнических русских, нет земли «обетованной» за пределами России. Единственным исключением является Еврейская автономная область, но причины, по которым эта область создавалась, общеизвестны. Своя историческая территория есть у российских грузин, украинцев, азербайджанцев, армян и целого ряда других некоренных этносов. Но эти территории находятся за пределами России. Поэтому и не они образуют историческую полиэтничность России. Если бы дело было только в них, да, безусловно, Россия моноэтническое государство, где 80 процентов населения составляют великороссы. Известное высказывание Расула Гамзатова о том, что Дагестан добровольно в состав России не входил и добровольно из него не выйдет, имеет более глубокий смысл, чем кажется на первый взгляд. Дагестан – историческая территория народов, живущих здесь, и другой территории в мире у них нет. Кто может забрать эту территорию, пока живы эти народы? Попытка отнять территорию путем насильственного выселения этноса в Чеченской республике аукнулась двумя войнами. В Крыму, возможно, зреют и гроздья гнева крымских татар, если они не получать удовлетворительного решения своей проблемы. Почему не удалась грузинизация южных осетин и абхазов? Прежде всего потому, что они живут на своей исторической территории. Другими словами, российские этносы – это не гости этнических русских, которым в случае чего можно и на дверь указать, а такие же хозяева этой страны, как и они.

Во-вторых, современный русский этнический национализм проистекает из ошибочной идеи о том, что этнические русские – это единственный государствообразующий этнос России. В поисках аргументов обращаются даже ко временам Ладожско-Новгородской Руси. Безусловно, национальная идентичность предполагает и соотнесение с историей, с героическим прошлым, мифами и легендами, формирующими нацию. В историческом прошлом России немало страниц, связанных с успешным совместным историческим сотворчеством разных этносов страны. История российской государственности уходит своими корнями еще во времена Новгородско- Киевской Руси, являвшейся первой исторической самостоятельной государственностью восточных славян, из которых в последствии вышло три родственных этноса – великороссы (этнические русские), малороссы (украинский этнос) и белорусы. Древняя Русь пала под ударами монголо-татар. Почти триста лет великороссы входили в состав монгольской империи в качестве этнического меньшинства со всеми вытекающими отсюда издержками жизни в этнократическом имперском государстве. Строительство собственного этнического государства великороссов начинается после победы на Куликовском поле. Свое окончательное оформление эта государственность получает в Московской Руси – Московии. В этническое государство великороссов в  XVI веке в результате завоеваний Ивана Грозного и экспедиции Ермака на правах этнических меньшинств вошли этносы Поволжья, Сибири и Севера. Тем не менее Московская Русь оставалась этническим государством великороссов, именно они были государствообразующим этносом. В результате Смуты и польской интервенции Московская Русь как самостоятельное государственное образование прекратило свое существование в начале XVII века. Фактически это была гибель русской этнической государственности. Возрожденная государственность была уже иного качества. 1612 год, возможно, является самой выдающейся датой в истории России. Если бы нынешняя власть, с чьей подачи был введен праздник 4 ноября, обладала большей легитимностью, то этот праздник вызывал бы законную национальную гордость всех этносов страны. Уникальный случай в истории – государственность была возрождена не армией, не элитой страны, а самим народом. Произошло это в условиях, когда элита была дискредитирована, отсутствовали признанные лидеры, исчезли центры, страна была захлеснута стихийными движениями, произошла автономизация (суверенизация) отдельных частей[6]. В 1612 году родилось новое государство, которое в своей сущности отличалось от предыдущего. Формально она называлась Московской Русью, но фактически это была уже Россия[7]. Главное отличие новой государственности состояло в том, что эта была общая государственность всех этносов страны. Ополчение Минина и Пожарского не случайно сформировалось в Нижнем Новгороде, находящемся на этнической границе великороссов и поволжских этносов. В ополчение входили не только представители великорусского этноса, но и представители татар, башкир, мордвы и
т. д. «Ведущую роль в спасении страны сыграли церковь и мирские общины (миры) севера и востока, новые регионы Московии, достаточно богатые и наименее затронутые кризисом», – отмечает Д. Хоскинг в книге «Россия и русские»[8]. Другими словами, новое государство было создано усилиями всех этносов, входивших в состав старой Руси. С 1612 года государствообразующими этносами стали и бывшие до этого в Московской Руси в этническом меньшинстве народы страны. Не прошло и полувека как этносы, насильственно включенные в состав Московии, стали одной из движущих сил воссоздания российской государственности. Причин этого уникального явления в нашей истории много, но, безусловно, что особую роль сыграло то, что этнические русские свою собственную этническую государственность в рамках Московской Руси не пытались превратить в этнократическую, а новые этносы увидели выгоды жизни в сильном централизованном государстве. В-третьих, характер государственности во многом задается элитой общества. Российской элите исторически присущ полиэтничный характер. Традиционная элита покоренных народов органическим образом была включена в общегосударственную элиту.
В 2-томной «Всеобщей истории мировоззрения» среди деятелей, чьи идеи, мировоззрение и практическая деятельность имеют мировое значение, около 300 наших соотечественников, в том числе более трети невеликороссов[9]. В этом плане отрезвлящими для политической элиты страны стали башкирские восстания XVII–XVIII веков, когда этническая элита, лишенная былого статуса, стала их главным инициатором и организатором. В этой связи можно вспомнить одного из лидеров пугачевского восстания Салавата Юлаева, происходившего из знатного башкирского рода. В последующем политическая практика царской и советской России ориентировалась на то, чтобы этническая знать или элита была активно включена в управление на общенациональном уровне. В этих целях родовые титулы – князья, шамхалы, мурзы, ханы – приравнивались в царской России к российским традиционным титулам или высоким воинским званиям. Достаточно распространенной была практика, когда землевладельцы-мусульмане легально владели крепостными православными крестьянами. В Советской России вопросу этнического представительства также уделялось пристальное внимание – квота на членство в Политбюро, в Президиуме Верховного Совета, в Правительстве, рекрутирование руководителей республик из представителей коренных этносов, льготы при поступлении в высшие учебные заведения, преференции в развитии культуры и издании литературы и т. д. В постсоветской России все эти вопросы были пущены на самотек, тем не менее, если проанализировать периодически публикуемые рейтинги наиболее влиятельных политиков или лоббистов федерального уровня, можно увидеть, что и здесь не менее трети относится к невеликороссам.

 В-третьих, в российском обществе за столетия совместного существования сформировались определенные традиции взаимоотношений между религией и государством, основанные на светском характере государства и его определенном дистанциировании от религиозных вопросов. Уваровская триада – самодержавие, православие, народность – декларативный лозунг, который в полной мере никогда в России не был реализован. В Московском царстве православие играло исключительную роль в регулировании общественных процессов, часто поднимаясь и над светской властью. Но по мере полиэтнизации страны роль религии стала меняться, пока в конечном итоге Петр Первый не поставил религию под контроль светского государства. В поликонфессиональном обществе религиозный фактор не может служить основой общей государственной идентичности. Даже Иван Грозный в Наказной грамоте архиепископу новой Казанской епархии требовал, чтобы мусульмане были бы «просвещены светом христианства через любовь, а страхом их к крещению никак не приводить»[10]. Одной из причин башкирских восстаний XVII–XVIII веков была попытка привести башкир насильственно к православию. Позыв клерикализма неизбывен в любой религии. Безусловно, что некоторые современные клерикальные тенденции, наблюдаемые в Русской православной церкви (РПЦ), во многом связаны с ее новой ролью в обществе после семидесятилетнего атеистического прошлого нашего общества. Но попытки придания РПЦ де-факто статуса государственного института приходят в противоречие не только с историческими традициями нашего общества, но и являются сильнейшим раздражителем для представителей других конфессий страны. Нетрудно понять, что власть в поисках утраченной легитимности пытается опереться на авторитет церкви, но в долгосрочной перспективе это стимулирует центробежные тенденции в стране, усиливая и без того непростые межэтнические и межконфессиональные разногласия. Православие, как и любая другая религия, требует веры без размышлений и сомнений. Историк Ключевский писал о роли православия в истории России: «Нам твердили: веруй, но не умствуй. Мы стали бояться мысли, как греха раньше, чем умели мыслить, мы стали бояться пытливого разума, как соблазнителя, прежде чем пробудилась у нас пытливость»[11]. Андрон Кончаловский даже полагает, что некоторые типологические национальные черты русского человека – узкий круг доверия, отсутствие чувства личной ответственности, отсутствие страха нарушить закон – во многом сформировались под влиянием православия[12]. Православие в отличие от протестантизма отрицает автономию личности и исходит из богоданности и неизменчивости мира. В этом заключается и его коренное сходство с исламом. Православие и ислам в силу этого слабо восприимчивы к идеям Модерна, исходящим из того, что социальный порядок является продуктом человеческой деятельности. Но Модерн приобретает все более глобальный характер, а локальным культурам достаточно трудно избежать его влияния. На практике чаще всего реализуется сценарий, при котором представители локальных культур, особенно элиты, принимают все то, что выгодно им, но при этом сохраняют и оберегают ту часть, которая позволяет сохранять им свое влияние и контроль, что в конечном итоге приводит к имитации Модерна. И в такой имитации наибольшим подспорьем выступают традиционные религии. Ярчайшую модель имитации Модерна демонстрирует сегодняшняя российская элита, этим только и можно объяснить ее часто заискивающий тон в диалоге с религиозными иерархами, мало чем оправданные преференции Церкви. Имитационный характер российского Модерна тем более очевиден, когда он пытается наряду с Церковью опереться на другие традиции российского общества. Но эти традиции давно стерты семидесятилетним провалом в памяти российского общества, и извлечь их в современную политическую практику возможно лишь титаническими усилиями всего общества, что, безусловно, проблематично в условиях полнейшего равнодушия и апатии народа. В истории нет обратного отсчета, так же как нет сослагательного наклонения. На практике это выливается обычно и в фарс, и в трагедию. Исторический опыт нашей страны свидетельствует, что в поликонфессиональной стране ориентация государства на религию как фактор формирования национальной идентичности только разъединяет народы, сеет нетерпимость и рознь. Россия – одна из немногих стран мира, накопившая в силу огромности своей территории уникальный опыт формирования национальной идентичности поверх различий в вере. Так, американский политолог А.Ливен пишет, что «британские путешественники, посетившие азиатские области российской империи в ХIХ веке, были шокированы не только уровнем коррупции и злоупотреблениями власти, но и легкостью и равенством в общении между русскими и азиатами»[13].

 В-четвертых. Россия – самая большая страна в мире. И это, безусловно, является результатом титанических усилий прежде всего великорусского этноса. Это была многовековая борьба народа за свою безопасность, за безопасные рубежи, не имевшая ничего общего с так называемой экспансионистско-имперской природой русского народа. Благодаря тому, что в угоду безопасности силы государства не отвлекались на другие цели, пространственное расширение страны происходило без надрыва и жертвенности. Глобалистские претензии Советского Союза надорвали не только страну, но и народ, которые оказались не способны уже удерживать этническую периферию в общем политическом пространстве. Территориальная экспансия, начатая Иваном Грозным, завершилась лишь в середине ХХ века. Успех территориальной экспансии России на огромные азиатские территории был кроме того предопределен, прежде всего, высокими темпами роста населения. Так за двести лет (1750–1950) численность населения в границах нынешней РФ главным образом за счет роста русского этноса выросла почти в десять раз, в то время как, например, во Франции – в три раза[14]. В семидесятых годах двадцатого века вместе с урбанизацией демографическая ситуация существенно изменилась, в эти же годы началась обратная миграция представителей русского этноса в центральные регионы страны, особенно из национальных республик, а в начале девяностых годов в среде этнических русских наметился уже отрицательный рост. Сегодня, очевидно, что эти демографические и миграционные факторы носят долговременный характер. Очевидно, что Россия находится в преддверии серьезного демографического перехода, чреватого серьезными цивилизационными вызовами. Эти цивилизационные вызовы связаны не с ростом собственного мусульманского населения, скорее всего по имеющимся тенденциям здесь происходит стабилизация и даже сокращение рождаемости, а с миграцией из сопредельных государств. По некоторым данным, доля мигрантов и их потомков в населении страны к 2050 году составит с 50-процентной вероятностью около 35 процентов, а к 2100 году – около 60 процентов[15]. Тем не менее  роль русского этноса как главного фактора в формировании и сохранении российской государственности как стержня этой государственности, как главного носителя великой культуры, которая единственная из культур народов России имеет общечеловеческий характер, будет неизменна. «Самая значительная черта русской государственной плоти – многоплеменность и мноязычность России, представляющей собой не нацию, а целую семью наций. Сворачивать в тупик великорусски-славянофильского обрусительного шовинизма .., значит проявлять величайшую нечувствительность к облику и гению России. Из этого никак, конечно, не следует, чтобы гений русского патриотизма был обязан предоставлять всем населяющим Россию народностям не только право на самоопределение, но и право на отделение. Вести русское государство может, конечно, лишь русское, точнее великорусское племя. В этом водительстве должна твердо звучать тема имперской великодержавности»[16], – писал известный философ и общественный деятель русского зарубежья Ф.А. Степун. Огромные пространства России предполагают имперскую великодержавность как символ причастности к всемирно-историческому социальному творчеству и стержень национальной идентичности. Не мультикультурализма, а имперской великодержавности Российского государства не хватает этносам страны, не хватает ее объединительной роли. Общая история и национальные символы деградируют без имперской великодержавности. Российские этносы почувствовали вкус жизни в великом государстве. Твердо убежден, ни один российский этнос не согласиться быть в составе второразрядной, заурядной России, великодержавность в крови не только у русского этноса, но и у подавляющего большинства других российских этносов. Развал великой державы СССР спровоцировал не только чеченский бунт, но и всем нам памятный парад суверенитетов во всех российских автономиях. Региональных держав в мире много, особенно вокруг Кавказа. Россия же сохранится как великая мировая держава, или ее не будет вовсе.

 В-пятых. Имперскость российского государства, начиная еще с XVII века, не носила этнократического характера, здесь империя символизировала собой не господство одной нации над другими, а скорее это была форма некоей духовно-идеологической общности, безотносительной к этническому, религиозному или географическому разнообразию. Другими словами, такая имперская идентичность играла в России роль особого посредника между этнической и гражданской идентичностями, роль переводчика этнической идентичности в гражданскую. В основе имперской идентичности, безусловно, лежал опыт культурного сотворчества народов страны. Фундированная сверхидеологией имперская идентичность была главной духовной скрепой Советского государства на протяжении семи десятилетий. Другими словами, на протяжении веков менялась форма историко-культурной общности народов России, но не ее суть. Безусловно, такая общность не сформировалась одномоментно, в ее основе лежат общее героическое прошлое, национальные символы, ставшие общими, русская культура, созданная всеми народами страны, а не только этническими русскими. Вот эта надэтничная национальная (культурная) идентичность и делает Россию самодостаточной и самостоятельной цивилизацией. Она же выступает в современных условиях главным фактором перевода этнической идентичности народов России в общую в гражданскую идентичность. Другими словами, в полиэтничной России идентичность носит трехуровневый характер – этническая, национальная (культурная) и гражданская (государственная)[17]. Потеря общей культурной идентичности чревата в конечном итоге развалом государства и непрекращающимися этническими войнами на всем построссийском пространстве. Главным образом, в культурной идентичности слиты воедино монархические, советские и либеральные традиции российской государственности. Она же символизирует единство исторического, политического и социокультурного пространства России. Как писал И.А. Ильин: «... Россия есть не случайное нагромождение территорий и племен, и не искусственно слаженный «механизм» «областей», но живой, исторически выросший и культурно оправдавшийся ОРГАНИЗМ, не подлежащий произвольному расчленению»[18]. В кризисное время происходит дробление культурных идентичностей под давлением актуализации ценностей выживания и безопасности, которые в сознании людей ассоциируются, прежде всего, со своей первичной идентичностьью – этничностью. Поэтому, на наш взгляд, в современных условиях политика мультикультурализма, которую пытаются возвести сегодня в ранг государственной культурной политики, будет только размывать национальную (культурную) идентичность России. Мультикультурализм в его современном виде, как справедливо отмечает Эмиль Паин, провоцирует возрождение групповых форм культурной идентичности, усиливает замкнутость культурных групп, порождая искусственные границы между ними, своего рода гетто на добровольной основе. Мультикультурализм, как свидетельствует опыт ряда стран Западной Европы, усиливает процессы национально-гражданской дезинтеграции, порождая серьезные проблемы даже там, где, казалось бы, навсегда уже утвердились традиции толерантности и взаимного доверия[19]. В условиях, когда налицо острые демографический и цивилизационный вызовы, недопустимым легкомыслием было бы не использовать возможности одной из самых великих культур современности – русской национальной культуры – в качестве фильтра для культурных новаций, угрожающих национальной идентичности страны. Другими словами, русский и этнический русский не являются в современной России синонимами. Быть русским сегодня значит быть гражданином страны, владеть русским языком и быть вовлеченным в общее культурное пространство: русский русский, русский татарин, русский аварец, русский калмык, русский украинец и т.д. Таким образом, российская идентичность определяется в терминах гражданства, территории и культуры, а не в терминах религии или этничности, она возникает не по праву крови, а главным образом по праву почвы.

 В-шестых. В основе национальной идентичности России наряду с общей культурой лежит и чувство гордости за совместные свершения, за героическое прошлое. Многие исследователи считают, что базовым в формировании и сохранении общей идентичности ряда полиэтничных стран, в частности Соединенных Штатов Америки, выступает чувство гордости за некоторые исторические достижения. Безусловно, Россия за последние десятилетия потеряла гораздо больше, чем достигла. Тем не менее роль таких достижений – самая большая страна мира, первый полет человека в космос, победа во Второй мировой войне – формируют общую национальную идентичность в гораздо большей степени, чем повседневная практика российского федерализма. Кроме того, почему Россия должна отказываться от наследия Великой Октябрьской революции. Разве современное социальное государство не обязано своим рождением именно ей? Французы ведь не отказываются от наследия Великой Французской революции, несмотря на то, что в ее истории был и якобинский террор, и попытка господства над Европой, и захватнические войны? Значение таких символов национальной гордости особенно очевидны 9 Мая, когда нам вновь «хочется быть народом, иметь общую цель, видеть общее будущее, разделять общую судьбу»[20]. В этой общей гордости всех этносов страны и проявляется, главным образом, их вписанность в исторический нарратив, в главную смысловую линию развития России.

 Как мы видим, кризис национальной идентичности в России является во многом следствием субъективности политики, пренебрежения к историческому прошлому и культурному наследию российского народа, умаления значения имманентных черт российского государства и исторического опыта его строительства. Кризис национальной идентичности и политический экстремизм соотносятся между собой как сущность и явление, причина и следствие. Соответственно, для делегитимизации экстремистских политик в обществе, для нейтрализации радикалистких настроений в политическом пространстве страны необходимо сформировать национальную идентичность общества, соотвествующую не только нашим традициям, но и новым вызовам.



[1] Легитимным в политике признается действие, соответствующее, с одной стороны, праву, то есть является законным с формально-юридической стороны, а с другой – отвечает представлениям о справедливости субъектов, вовлеченных в данное действие. При оформлении развала Советского Союза была полностью проигнорирована Конституция СССР, то есть формально-юридический закон, и попраны представления о справедливости подавляющего большинства советского народа, который на мартовском референдуме 1991 года проголосовал за сохранение СССР.

[2] См. напр.: Закария Ф. Постамериканский мир. М., 2009.

[3] Ратленд П. Присутствие отсутствия: об этнической политике в России// Полис. 2011. № 2. С. 187.

[4] Не является ли это следствием деформации социальной мобильности в российском обществе в девяностые и нулевые годы, которая, как показывают исследования российских социологов, приводит к консервации «на высших слоях общественной системы, лояльных к ней, но не обладающих при этом высокой степенью одаренности и подготовленности членов общества» (См.: Шкаратан О.И., Ястребов Г.А. Сравнительный анализ процессов социальной мобильности в СССР и современной России// Общественные науки современность. 2011. № 2).

[5] См.: Сафран У. Национальная идентичность во Франции, Германии и США: современные споры//Политическая наука. 2011. № 1.

[6] См.: Геллер М. История Российской империи. В 2-х томах. Т.1. С. 299. М., 2001.

[7] См.: Дегоев В. Россия, Кавказ и постсоветский мир. Прощание с иллюзиями. М., 2006. С. 112–113.

[8] Хоскинг Д. Россия и русские. В 2-х книгах. Кн. 1. С. 169. М., 2003.

[9] См.: Дибиров А.-Н.З., Пронский Л.М., Бобков А.Н. Всеобщая история мировоззрения. В 2-х томах. Махачкала, 2009.

[10] Беннингсен А. Экуменизм Ивана Грозного// Русский альманах. Париж, 1981. С. 276.

[11] Цит. по: Полис. 2010. № 5. С. 43.

[12] См.: Кончаловский А.С. Русское мышление и мировой цивилизационный процесс// Полис. 2010. № 5. С. 42–43.

[13] Ливен А. Российский путь евразийской интеграции// Политический форум. 2010. Сентябрь. С. 12.

[14]  См.: Савченко О. Россия в меняющемся мире (анализ геополитических процессов)// Россия и мусульманский мир. 2011. № 1. С.7.

[15] Население России. 2002. Десятый ежегодный демографический доклад. М., 2004. С. 187.

[16] Степун Ф.А. Чаемая Россия. Спб., 1999. С. 246.

[17] См. подр.: Белоусов Е., Дибиров А.-Н. Страна, война и наша идентичность// Вестник российской нации. 2010. № 4–5.

[18] Ильин И.А. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 2. Кн. 1. М., 1993.

[19] См. подр.: Паин Э.А. Волновая природа подъема традиционализма на рубеже ХХ–ХХI веков// Общественные науки и современность. 2011. № 2.

[20] Костиков В. Секрет советского человека// Аргументы и факты. 2011.
№ 19. С.6.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить