Этнорелигиозные корни современного терроризма

30 Октября 2010 - Д.В. Сочнев - Религиозный экстремизм и терроризм
Оценить
(4 голоса)

Современный терроризм— явление неоднородное как в идеологическом плане, так и в том, что касается мотивации действий, масштабов осуществления акций, средств и целей. В «Белой книге российских спецслужб» выделяются следующие направления в современном терроризме: социальный терроризм, преследующий цель коренного или частичного изменения экономического или политического строя собственной страны; националистический терроризм, включающий в себя организации этносепаратистского толка и организации, поставившие своей целью борьбу против экономического или политического диктата инонациональных государств и монополий; терроризм религиозный, связанный либо с борьбой приверженцев одной религии (или секты) в рамках общего государства с приверженцами другой, либо с попыткой подорвать и низвергнуть светскую власть и утвердить власть религиозную, либо с тем и другим одновременно. Составной, но достаточно автономной частью религиозного терроризма является терроризм исламистский. Он многообразен, в нем представлены борющиеся между собой группировки различных исламских направлений, течений, сект, учений (суннизм, шиизм, суфизм, ваххабизм и др.)

Ведущим фактором, который детерминирует терроризм в современной России, является радикальный исламизм. Он индуцирует исламистский терроризм как разновидность религиозного терроризма. Угрозы воинствующего исламизма национальной безопасности России вытекают из распространения идей об исламском порядке и «справедливом» построении общества, что находит определенный отклик у части мусульманского населения. Если в 1990-е гг. эпицентром исламистских угроз была Чечня, то в 2000-е гг. главный очаг напряженности стал смещаться в Дагестан (отчасти и в Ингушетию). Поэтому сегодня наиболее важно объяснить истоки не уходящего в прошлое «чеченского», а наиболее актуального в наши дни «дагестанского» терроризма.

События 11 сентября 2001 г. изменили международные отношения, главным образом между Россией и странами Запада. Россия сделала окончательный выбор в сторону европейской цивилизации, построения гражданского общества, жертвуя при этом некоторыми своими интересами. Нельзя не замечать определенной опасности данной позиции, обусловленной полиэтническим и разнородным в культурном и религиозном отношении населением. Наличие серьезных социальных конфликтов осложняет достижение желаемого результата.

В России проживает около 20 млн. людей, исповедующих ислам. Исламское население характеризуется тенденцией быстрого демографического роста. Огромная протяженность сухопутных границ ставит вопрос выработки внутренней политики, позволяющей российским мусульманам ощущать себя гражданами своей страны. Сухопутные границы с исламским миром дают прямое соприкосновение с воинствующим исламским экстремизмом, ставя, по существу, Россию первым эшелоном классического конфликта «север — юг». Поэтому в интересах России — участие в экономической и политической жизни этих регионов, содействие реальному подъему уровня жизни, становлению демократических основ власти. Подобное развитие ситуации позволит снять остроту вопроса миграций, на что столь болезненно реагирует наше общество.

«Исламский радикализм» (исламизм) как идеологическая доктрина и основанная на ней политическая практика реализуется в деятельности различного рода исламистских организаций, в своей совокупности образующих радикальное исламское движение1 . Это движение — одно из проявлений тенденции реисламизации общества и политизации ислама, фиксируемой в последние десятилетия во многих регионах мира, в том числе и в России. Иначе говоря, исламизм представляет собой крайнюю, агрессивную часть политизированного ислама. В свою очередь, «исламский экстремизм» и «исламский терроризм» понимаются нами как частные, наиболее негативные проявления радикализма.

Теоретическое определение понятия «экстремизм», а также классификация его разновидностей (тем более относящихся к религиозной сфере, в частности к исламу), до сих пор не являются однозначными ни для отечественной, ни для зарубежной н.и2 . Одну из первых и удачных попыток дать определение этому явлению сделали ученые Российского института стратегических исследований. «Исламский экстремизм» понимается ими как «использование различными исламистскими группировками, ставящими своей целью захват политической власти, таких методов борьбы, которые выходят за рамки законных с точки зрения международного права»3 . Теоретические основы исламского экстремизма, и в первую очередь исламизма, включают в себя следующие положения.

Во-первых, исламизм утверждает реставрацию первоначальных, недеформированных или утраченных на дорогах истории исламских ценнос­тей и представлений.

Во-вторых, он предполагает жесткую установку на единство светского и религиозного начал и не приемлет даже намека на секулярность, ибо его приверженцы сознают, что без признания за исламом «нерасчлененности» мирского и духовного их идеология сразу окажется несостоятельной.

В-третьих, он предлагает идеальный, с точки зрения своих адептов, ва­риант устройства общества, а значит, и государства, основанного на законах шариата, социальной справедливости, с сильным правителем. Этот правитель совмещает светскую и духовную власть, гарантирует социальную справедливость общине, которая, в свою очередь, всецело поддерживает сильную и справедливую власть.

В-четвертых, в исламизме культивируются разного рода фобии, от­торжение чужих ценностей и ограниченность в использовании чужого, не­исламского опыта. По сути, идейное острие исламизма направлено на решение не рели­гиозных, а светских проблем обустройства общества. Исламистов объединяет общая черта: приход в политику из религии. Свой духовный авторитет они обретали вместе с политическим опытом, становясь одновременно и религиозными наставниками, и политическими лидерами. Исламисты олицетворяют единство религии и политики. Аятолла Хомейни говорил, что «Ислам в целом — это политика... Политическая наука берет начало в исламе». «Ислам имеет дело с политикой, с управлением страной. Исламские законы дают возможность управлять большими странами»4. Власть неотделима от Бога, а принципы управления миром просты и понятны.

Исламисты — не циничные прагматики, для которых религия есть лишь инструмент для достижения конкретных целей или средство для удовлетворения своего самолюбия. Они на самом деле служат своим идеа­лам, во имя которых готовы идти на немалые жертвы, в том числе созна­тельно рисковать своим благополучием и жизнью.

Главное для исламистского проекта заключается в том, что он создает внутренне оправданный повод для ведения ожесточенной политической борьбы. Эта борьба ведется и в конституционных рамках, и в форме нелегальных террористических действий5.

Исламистские движения усиливаются во время экономического кризиса и таких международных событий, как кризис в Персидском заливе, война в Боснии, палестино-израильский конфликт, сентябрьские события 2001 г., война в Афганистане, Ираке и т.д. Количество приверженцев радикального ислама в США подвижно, и оно возрастает в условиях социально-экономического кризиса, является реакцией на внешнее давление на мусульманское общество и его индоктринацию. Апелляция к религии как форме социального протеста, инструменту политической борьбы изначально присуща исламской политической культуре.

В связи с ростом терроризма проблема исламизма приобретает особый аспект — безопасности государств, угрозы их стабильности. Под религиозной риторикой мусульманских деятелей на территории различных стран скрываются призывы к экстремизму и насилию, благоприятствующие созданию террористических движений6.

«Исламизм» — лишь один из множества терминов, определяющих политическую активность под эгидой религии. Есть еще «фундаментализм», «ваххабизм». С начала 1990-х годов в оборот вошло словосочетание «исламский экстремизм».

Опасность исламизма для самих мусульман заключена в том, что, во-первых, исламистская идеология уводит их от проблем, связанных с модернизацией общества. Исламизм создает иллюзию, что оптимальное решение уже существует, но есть злые силы, препятствующие его реализации. Во-вторых, исламизм занимает нишу политической оппозиции, частично вытесняя из нее своих светских конкурентов, и, в-третьих, стимулирует ксенофобию. В-четвертых, исламисты могут допускать крайние формы борьбы во имя достижения своих целей, включая террор. Наконец, в-пятых, они отождествляют себя со всем исламом, а будучи политически наиболее активной частью мусульманства, сравнительно легко добиваются того, что со стороны мусульманский мир по всему геополитическому периметру и в самом деле рассматривается именно сквозь призму исламизма.

Вместе с тем вооруженная экспансия не является тем методом, который пророк Мухаммед предписывал использовать для достижения целей исламского миссионизма, и Коран не проповедует этого. Нельзя обвинять в терроризме как методе вооруженной экспансии Ислам как мировую религию.

В настоящее время в мире существуют сотни исламистских террористических организаций и группировок7. Ю.П. Кузнецов считает, что «в целом исламский экстремизм несет ответственность за 80 процентов террористических актов в мире, и в конце XX века на мировой арене действовали почти 150 исламских организаций террористической направленности8 . Есть и другие, более высокие (до 200) оценки числа исламистских террористических организаций. Среди наиболее одиозных террористических группировок, действующих в современном мире, можно назвать следующие: египетские «Аль-Гамаат аль-исламийа» и «Аль-Джихад», алжирские «Фронт исламского спасения» и «Вооруженная исламская группа», пакистанские «Джамаат аль-фукра» и «Харакат аль-ансар», палестинские «Хамас» и «Исламский джихад», ливанский «Хезболлах», международные «Аль-Каида» и Мировой фронт джихада, среди северокавказских — многочисленные исламистские «джамааты»9. Так, в докладе Госдепартамента США «Черты международного терроризма», подготовленном по итогам 2002 г., отмечалось, что по меньшей мере три военизированных формирования, действующие на территории Чечни, непосредственно связаны с международными исламскими террористами и используют террористические методы. К разряду террористических группировок были причислены разведывательно-диверсионный батальон чеченских шахидов «Риядус-Салихийн», Исламский полк специального назначения и Исламская интернациональная бригада.

Первую из них возглавлял лидер чеченских боевиков-неоваххабитов Шамиль Басаев, включенный Министерством финансов США в число международных террористов.Второй руководил Мовсар Бараев, известный по событиям в Москве, связанным с захватом заложников на Дубровке. Третьей командовал араб Абу аль-Валид, преемник международного террориста Хаттаба. В составе этих группировок действовали десятки иностранных — в основном арабских — «моджахедов», осуществляющих теракты против российских войск и мирного населения Северного Кавказа. Они до сих пор финансируются международными террористическими организациями, в том числе сетью «Аль-Каида» Усамы бен Ладена.

Действительно, Россия во второй половине 90-х годов XX века на части своей территории, преимущественно на Юге, столкнулась с агрессией этнорелигиозного терроризма. Здесь он до сих пор подпитывается финансами, оружием, инструкторами, боевиками и т.д., поступающими из международных экстремистских и террористических организаций исламистского или националистическо-исламистского толка. Складывавшаяся во второй половине XX века система международной и национальной безопасности была ориентирована на сферу исключительно международных отношений и оказалась беззащитной перед угрозами вышедшего на мировую арену внесистемного игрока — международного терроризма. Особенность набравшего силу современного терроризма, с которым Россия столкнулась прежде всего на Северном Кавказе, по мнению авторов, заключается в сращивании на основе идеологии радикального Ислама религиозного, этнического и криминального терроризма, поддерживаемого аналогичными международными структурами. Данный вывод основывается на том, что исламский фактор в регионе зачастую используется в качестве идеологической и организационной оболочки для реализации практических интересов вовсе не исламских сил и субъектов политического и социального действия. Речь идет о заурядных сепаратистах, националистах, мафиозных структурах и кланах, криминалитете. Причем «исламский экстремизм» и «исламский терроризм» нередко подпитываются архаичными формами социального поведения горских народов, такими, как «наездничество», «абречество», обычай кровной мести. Все это в невиданной степени укрепляет позиции исламизма, чьи идеологические конструкты используются для оправдания политической практики и мобилизации верующих на джихад против «неверных».

Среди наиболее значимых факторов, детерминирующих развитие в Северо-Кавказском регионе сепаратистских и иных нежелательных политических процессов, следует отметить социально-экономические, политические, конфессиональные и этнические. В аналитических целях эти факторы удобно разделить, однако в реальной действительности имеет место их своеобразный синтез. При этом социально-экономические и политические факторы (в том числе явно политизированный процесс «исламского возрождения», серьезные социально-экономические и политические проблемы, а также широкомасштабная финансовая помощь радикалам, поступающая как из-за рубежа, так и за счет внутренних ресурсов исламистов) оказываются ключевыми, основополагающими. Следует подчеркнуть, что конфессиональные и этнические факторы, хотя и не являются основными, но существенно усиливают действие социально-экономических и политических. Основополагающие факторы, в свою очередь, определяют динамику активности этноконфессиональных.

Таким образом, исламский экстремизм преследует следующие цели: установление в обществе основ исламского теократического государства, введение в общественную практику норм шариата и, наконец, восстановление халифата в качестве единого государственного образования всех мусульман, то есть угроза исламских радикалов направлена на территориальную целостность Российской Федерации.

Исламский экстремизм, как крайнее проявление радикализма, преследует те же цели, но «здесь» и «сейчас», не отвергая применения для этого таких форм и методов, которые выходят за рамки законных с точки зрения международного права (в том числе террористических).

Исламский радикализм, рожденный в условиях Северного Кавказа, имеет не только религиозный характер, он, безусловно, отражает особенности культуры, традиций, менталитета и истории народов. Всплеск экстремизма в данном регионе связан, во-первых, с особенностями внутриполитического процесса в России на рубеже 1980 — 1990-х гг., а, во-вторых, с внешними факторами, придавшими конфликту геополитический характер.

Помимо этого имеет место «столкновение цивилизаций», что придает конфликту столь ожесточенный характер.

Целью исламских радикалистских сил является не только образование в регионе исламского теократического государства в их собственном понимании, но и дальнейшая идеологическая и военная экспансия на территорию России. Это является в то же время одним из этапов агрессии на сложившийся международный порядок. В таком случае Северный Кавказ неизбежно превратится во второй после Афганистана полигон институционального строительства в духе идей радикального ислама, в прибежище международных мусульманских террористов, торговцев оружием и наркотиками. Такое развитие событий поставило бы под угрозу геополитические интересы России, как, впрочем, и ее целостность.

Как свидетельствует обширная мировая практика, радикальный ислам не остановится в фиксированных границах географического проживания определенной общности мусульман, поскольку для них заветная мечта состоит в объединении всей мусульманской уммы мира в рамках единого политического государственного образования — халифата. В этом случае неизбежным представляется процесс «растекания» исламской радикальной идеологии и практики на другие «мусульманские» территории в рамках России и других государств мира.

Стремительность распада Советского Союза явилась одной из основных причин обострения межнациональной и межконфессиональной напряженности на просторах бывшей сверхдержавы. В результате в ряде зон бывшей периферии СССР возникли настоящие ареалы конфликтов, имели место локальные войны, появился ряд новых и очень нестабильных государств. На волне эйфории победы либерального Запада в «холодной войне» с «советской империей», как очень точно замечает известный отечественный этнополитолог В.В. Тишков, родился интригующий проект второго круга дезинтеграции постсоветского пространства за счет России как новой «мини-империи». Он нашел много энтузиастов среди политиков, международной бюрократии и научного сообщества, в том числе и в среде новых соседей России, где ощутимо желание наказать бывшего «старшего брата».

После распада СССР Северный Кавказ получил статус приграничного региона на южном направлении России, которое ныне можно рассматривать в качестве главного источника потенциальной угрозы безопасности страны в связи с активизацией исламских радикальных тенденций, проникающих сюда со стороны Саудовской Аравии, Иордании, Пакистана, Турции и других южных соседей.

В стремлении создать ядро будущего всеисламского союза, независимо от его основы, пантюркистской или панисламистской, Саудовская Аравия, Турция, Пакистан и др. не исключают возможности прямого вмешательства в дела не только «мусульманских» республик бывшего СССР, но и России, что наиболее явно проявилось в Средней Азии и на Северном Кавказе10. В результате их поддержки чеченский конфликт оставался наиболее серьезным очагом социальной и межнациональной напряженности в стране и непосредственной угрозы национальной безопасности России. В условиях существовавшей фактически независимой «исламской» Чечни наблюдалась активизация радикальных исламистских сил в Дагестане, что явилось одной из причин вторжения банд террористов в августе 1999 г. на территорию некоторых районов Дагестана. Под их воздействием наблюдался процесс растекания практики исламского радикализма и в другие северо-кавказские республики. Особую роль в этих процессах сыграл ваххабизм.

Понятие «ваххабизм» буквально за несколько лет превратилось в универсальную отмычку, с помощью которой пытаются объяснить основные этноконфессиональные проблемы как на Кавказе, так и в России в целом. Происхождение чеченского сепаратизма, этнические конфликты в Дагестане, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии, феномен «малой Ичкерии» в Ингушетии так или иначе связывают с происками ваххабитов. Политическое долголетие Минтимера Шаймиева и Муртазы Рахимова оправдывается их эксклюзивными способностями сдерживать распространение ваххабизма в Татарстане и Башкортостане. Критика ваххабизма — удобное средство для защитников тезиса о мирном и созидательном характере исламской религии. «Все невежественное, что есть в исламе, и составляет «ваххабизм», — считает Рамазан Абдулатипов. Исходя из этой логики, все экстремистские течения на постсоветском Востоке прямо или косвенно связаны с ваххабитами. По количеству негативных характеристик в российских СМИ ваххабиты занимают первое место. «ваххабизация» Кавказа — одно из главных звеньев официальной версии кавказской этнополитики. В соответствии с ней вызовы стабильности и безопасности региона носят не внутренний, а внешний характер. В качестве идеологического оружия внешней экспансии на Кавказ выступает ваххабизм, а ваххабиты представляются своеобразными «агентами» влияния иностранных держав. Покровителями ваххабитов называют не только Саудовскую Аравию и Пакистан, но и «традиционных геополитических соперников» России — Великобританию и США. Согласно официальной схеме с помощью идей радикального (или «чистого») ислама с «пути истинного» оказались сбиты многие чеченцы, ингуши, аварцы, карачаевцы и представители других народов Юга России. Именно ваххабизм стал знаменем террористических актов, направленных на отделение от Российского государства исламистских анклавов.

Наиболее последовательными защитниками подобного взгляда сегодня выступают представители так называемого «традиционного ислама», организационно объединенного в Духовные управления мусульман (ДУМ) различных субъектов Федерации. Мотивация «официальных мусульман» понятна. С распадом СССР и крахом коммунистической идеологии перед ними открывалась возможность заполнить образовавшийся идейно-политический вакуум. По словам ведущего эксперта по изучению ислама в Дагестане Загира Арухова, ожидалось, что тотальность исламской системы регуляции, ограниченность ислама как социокультурной системы, гибкое взаимодействие с государственной властью — все это даст исламу важные преимущества в условиях социополитической перестройки общества.

Однако у традиционного Ислама (на Кавказе — это суфийский Ислам, в котором коранические установки тесно переплетены с этническими традициями) сразу же появился конкурент — Ислам «обновленческий». В теологических спорах официальные (традиционные) исламские структуры конкуренцию выдерживали (и выдерживают) с трудом. Не имея образованных служителей культа, лишенные возможности общаться с единоверцами и получать от них информацию, к 1970—1980-м годам советские мусульмане создали особую локальную форму ислама. Ее особенность — обилие неисламских по происхождению норм и многочисленные нарушения установившегося порядка отправления собственно исламских обрядов. В особенности эта проблема касалась Кавказа, где в советский период была фактически утрачена сеть исламских образовательных учреждений.

«Традиционных» мусульман и их духовных лидеров стала критиковать молодежь, противопоставлявшая «похоронный» («ритуальный») ислам исламу «молящемуся». Среди обновленцев не последнюю роль играли и ваххабиты. Ваххабиты — не самоназвание сторонников одной из наиболее политически радикальных версий ислама. Это слово образовано от имени основателя религиозно-политического движения Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба (1703—1792 гг.). Следует отметить, что последователи Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба никогда не называли себя «ваххабитами». Идентифицировать себя с именем одного человека означало бы для них впасть в грех идолопоклонства. Они именовали себя единобожниками («муваххидун») или приверженцами первоначального (чистого) ислама, «идущими по пути предшественников» («салафийун»). В деятельности современных ваххабитов неизменно присутствует экстремизм. Как правило, именно ваххабиты становятся организаторами и исполнителями терактов. Именно они выступают с сепаратистскими и радикал-исламистскими лозунгами. Они создали «отдельную исламскую территорию» в Дагестане в 1998—1999 гг. (Кадарская зона). Они стали движущей силой басаевского рейда на Дагестан летом 1999 г.

Однако не следует связывать возникновение чеченского сепаратизма исключительно с ваххабизмом. Напомним, что Джохар Дудаев, основатель «независимой Ичкерии», не был ваххабитом, поскольку принадлежал к «традиционному» суфийскому ордену (тарикату) Кадирийа. Вместе с тем суфийские религиозные авторитеты (т.е. «традиционалисты») немало сделали для утверждения сепаратистских, исламистских и антироссийских настроений в Чечне. Что же касается Шамиля Басаева, то его «ваххабизм» проявился только в середине 1990-х. Известны случаи, когда сторонники ваххабизма («салафийи») выступали за лояльность Российскому государству. Эта позиция является основополагающей для такого видного ваххабитского идеолога, как Ангута Омаров (Аюб Астраханский), приверженцы которого проживают в Нижнем Поволжье. Конфликтность на Кавказе и на Юге России в целом далеко не всегда предопределена религиозным фактором. Отождествлять ваххабизм и экстремизм, ваххабизм и терроризм не стоит. Ваххабизм — лишь одна из проблем сегодняшнего Кавказа. Будучи проектом религиозным и надэтническим, ваххабизм ничего общего не имеет со светской этнократией, наносящей не меньший урон российским интересам. Между тем представители «официального ислама» не только ни разу не осудили сформировавшиеся в 90-е гг. партикуляристские клановые режимы кавказских республик, но и активно идеологически оформляли их.

Пожалуй, самое важное в том, что сегодняшняя борьба с ваххабизом — это противостояние не причинам, а следствиям болезни. Идеи «чистого ислама» как «третьего пути», альтернативного коммунизму и либеральной демократии, находят поддержку у определенной части жителей Кавказа. В этом смысле они самые что ни на есть внутренние, а не занесенные извне. Безработица при высоких темпах рождаемости и плотности населения, социальная необустроенность, нетранспарентность власти подпитывают исламских радикалов. Их сила возрастает и из-за слабой инкорпорированности жителей региона в общероссийские социальные процессы.

Распространение ваххабизма облегчается благодаря деятельности представителей «официального ислама». Лидеры Духовных управлений мусульман так же нетранспарентны, как и региональные власти. Они не готовы к серьезным теологическим диспутам, ежедневной работе с паствой. Их помыслы направлены на удержание власти при поддержке государственных институтов РФ. Но является ли безусловная поддержка «официальных мусульман» на основании одних лишь их внешне пророссийских деклараций стратегически правильным курсом? Ни для кого не секрет, что зачастую под маркой «борьбы с ваххабизмом» руководители ДУМ дискредитируют любые попытки обновленчества, сам процесс модернизации ислама, а строптивых проповедников записывают одним росчерком пера в «ваххабиты» и «террористы». Мягко говоря, не совсем однозначны и призывы многих «традиционалистов» к неправовым формам противодействия ваххабизму. Готова ли российская власть делегировать часть своих эксклюзивных полномочий по противодействию экстремизму одной из «своих» конфессий? Насколько Российское государство должно сегодня отождествлять свои интересы исключительно с «традиционным исламом»? Приверженность этому направлению вовсе не гарантирует приверженности российским интересам. Тем паче, что Россия государство светское. Было бы хорошо, если бы поддержка государством «нашего ислама» сопровождалась выдвижением определенных условий к его лидерам, таких, как религиозная модернизация и организация диалога с умеренными «обновленцами».

Однако признаков такой условной поддержки со стороны официальной власти не видно. Абсолютное потакание «исламской элите» — если угодно, своеобразной «религиозной партии власти» — чревато реальной массовой «ваххабизацией» всего Кавказа, а затем и Поволжья. Политика господдержки «нашего ислама» приведет к еще большей теологической и социальной замкнутости «традиционалистов», еще большей их «аристократизации» и отрыву от массы верующих.            В известном смысле огосударствленный «традиционный ислам» начала XXI в. может повторить судьбу огосударствленного Православия начала XX в. И в первом, и во втором случае конфессиональное объединение, ассоциированное с государством, принимает на себя и все грехи государства-покровителя. При реализации сценария по дальнейшему «огосударствлению» «традиционного ислама» его оппоненты получают в руки такой мощный ресурс, как эгалитаризм (борьба с привилегиями). В итоге — делегитимация «традиционного ислама», превращение его в конфессию господ.

Принимая во внимание популярность эгалитаристских настроений на Кавказе, нетрудно прогнозировать рост исламского радикализма, включая и ваххабизм. Выход у российской власти один. Светскому государству необходимо реагировать не на религиозные ярлыки, а на политическую сущность того или иного социального явления. Не дело властей разбираться, что предпочтительнее для правоверного мусульманина — уважать духовных наставников и поклоняться святым местам или бороться с пережитками «языческого» поклонения могилам. Дело государства — вовремя пресекать террористические акты, жестко и, если потребуется, жестоко противодействовать ксенофобии и радикализму, от кого бы они ни исходили. В данном случае речь идет о соблюдении пресловутой равноудаленности. Проблема не в том, чтобы мириться с ваххабитами. Очевидно другое. Без эффективного диалога с умеренными сторонниками «обновленческого ислама», а также без внутриисламского диалога на Кавказе, проблема религиозного экстремизма не скоро исчезнет с повестки дня.

Исламский фундаментализм на Северном Кавказе не имеет принципиальных отличий от исламского фундаментализма в других регионах мира. Его короткая история началась во второй половине 1980-х годов. Теоретической базой для него послужили труды теоретиков фундаментализма XX века, а также их ист. предшественников. Современный радикальный исламский фундаментализм превратился в своеобразную революционно-повстанческую идеологию, во многом заменившую марксизм. Так, Г. Джамаль, один из наиболее заметных российских идеологов радикального фундаментализма и один из создателей Исламской партии возрождения в СССР, отмечал в своем интервью «Мозсолу Титез» 16 ноября 2001 г., что сегодня ислам выступает не как религия в традиционном секуляристском понимании, но как всеобъемлющая политическая идеология, защищающая слабых и угнетенных.

Первый очаг местного исламского фундаментализма сложился в Дагестане, откуда он начал постепенно распространяться по всему Северному Кавказу. К середине 1990-х гг. Дагестан стал идеологическим центром фундаментализма, а в испытательный полигон довольно быстро превратилась Чечня.

Исламских фундаменталистов Северного Кавказа часто называют «ваххабитами». Им самим по не вполне понятным причинам этот термин очень не нравится, и они предпочитают называть себя сторонниками салафии (возврата к истокам) или сторонниками «чистого ислама». Фундаменталисты стремятся к обновлению ислама на основе Корана и Сунны и отрицают все исторические напластования традиционного суннизма, накопившиеся в течение его более чем тысячелетнего развития, поэтому неправильно называть их «традиционалистами»11.

В годы первой чеченской войны у радикальных фундаменталистов сложилось военное крыло, лидером которого стал уроженец Саудовской Аравии Хаттаб. После окончания войны Хаттаб организовал на территории Чечни несколько военно-тренировочных лагерей, где проходили военно-диверсионную подготовку чеченцы, уроженцы Дагестана и представители других мусульманских республик России.

К началу 1999 года радикальный фундаментализм стал значительным фактором политической дестабилизации не только в Дагестане, но и в соседней Чечне. Все это время радикалы получали серьезную финансовую поддержку из международных мусульманских источников.

Идея джихада, или газавата, как он обычно назывался на Северном Кавказе, распространена в Дагестане более всего среди аварцев, но также среди даргинцев, лакцев, чеченцев-аккинцев. Попытка Ш. Басаева организовать и возглавить газават не удалась, в частности по причинам национального характера. Все предыдущие пять верховных имамов Дагестана, самым известным из которых был знаменитый имам Шамиль, были аварцами. Аварцы не допускают мысли, что очередным имамом может стать чеченец, а именно на эту роль в какой-то мере претендовал Ш. Басаев. Не случайно перед началом джихада его окружение стало распространять слухи о наличии у него аварских предков. В глазах дагестанцев тот факт, что во главе джихада стал чеченец, по сути дела, лишал идею имамата и «исламского государства» привлекательности и дегероизировал ее.

Провал джихада в Нагорном Дагестане показал, что в настоящий момент дагестанское население в целом не принимает радикального исламского фундаментализма. Вместе с тем фундаментализм как таковой, дающий упрощенные ответы на запросы религиозного сознания, остается привлекательным для части мусульманской молодежи.

Д.В. Сочнев,
д. соц. н., доц.,
гл. н. с. Научного
центра Академии
управления МВД России

комментарии 

 
+1 #1 Maxx 15.10.2011 11:47
А как объяснит доктор наук, что изложенный здесь материал временами ДОСЛОВНО повторяет содержание статьи М. Рощина 8-летней давности "ФУНДАМЕНТАЛИЗМ В ДАГЕСТАНЕ И ЧЕЧНЕ" http://www.strana-oz.ru/?numid=14&article=649 ???

Полагаю, кому-то должно быть хотя бы стыдно
Цитировать
 
 
0 #2 plm 15.10.2011 23:20
Так это же -- "временами", а не полностью, и даже не на треть .... Пользоваться фактами и выводами других исследований никому не возбраняется, и даже необходимо ...
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить