Закон о противодействии экстремизму: слово и дело

22 Сентября 2014 - Е.В. Белоусов, Р.А. Шаряпов - Законодательство и право
Оценить
(3 голоса)

«Экстремизм (от лат. extremus – крайний), приверженность к крайним взглядам, мерам» (СЭС. М., 1990).

Через 12 лет, 25 июля 2002 года, это рядовое понятие русского языка, определявшееся четырьмя словами через одну запятую и обладавшее слегка негативным смысловым оттенком, превратилось в квалифицирующий признак уголовного преступления, которому законодатели посвятили отдельный закон – Федеральный закон от 25 июля 2002 года N 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» (далее – «Закон»). Разумеется, чтобы вся страна сразу не отправилась в тюрьму за те или иные «крайности», например, за «экстремистские» эпитеты по поводу реформы ЖКХ, законодатели дали другое – юридическое – определение экстремизму через индуктивное перечисление тех действий, которые отныне являются в РФ преступными. В п. 1 ст. 1 последней редакции Закона (от 29.04.2008 г.) таких действий, определяемых экстремистскими, ровно 13[1].

При внимательном рассмотрении оказывается, что те действия, перечисленные в указанной статье Закона, которые сегодня являются признаками состава преступления в соответствии с УК РФ, являлись таковыми и ранее, до принятия Закона в 2002 г., но при этом не объединялись общим юридическим понятием «экстремистская деятельность (экстремизм)». Более того, непосредственно перед принятием Закона, в УК РФ были внесены изменения[2], вводившие новый квалифицирующий признак в некоторые составы преступления, а также статьи, прямо предусматривающие наказание за организацию (деятельности) экстремистской организации и участие в ней.

В связи с этим возникает несколько естественных вопросов:

1. Зачем было необходимо введение нового общего юридического понятия для некоторой совокупности противоправных деяний и принятия «против них» отдельного Закона если Уголовный кодекс и без того предусматривал наказание за эти деяния по отдельности?

2. Есть ли такой общий признак или общие признаки, которые объединяют 13 действий, поименованных в Законе, родовым понятием «экстремизм»; иначе говоря, есть ли необходимые и существенные признаки экстремизма как такового или же это – очередной плод правового волюнтаризма наподобие «антисоветской деятельности»? Вопрос тем более справедлив, что от одной редакции Закона к другой индуктивное понятие экстремизма в нем менялось и по содержанию признаков, и по их количеству[3].

Ответы на эти по видимости простые вопросы  оказалось найти не так просто; во всяком случае, библиография по «экстремизму» множится, кажется, в геометрической прогрессии. Это притом, что ответ на первый вопрос (в отличие от второго), в общем-то, содержится в тексте самого Закона. Так, в ст. 3 «Основные направления противодействия экстремистской деятельности» записано: «Противодействие экстремистской деятельности осуществляется по следующим основным направлениям:

принятие профилактических мер, направленных на предупреждение экстремистской деятельности, в том числе на выявление и последующее устранение причин и условий, способствующих осуществлению экстремистской деятельности;

выявление, предупреждение и пресечение экстремистской деятельности общественных и религиозных объединений, иных организаций, физических лиц».

Очевидно, только «пресечение экстремистской деятельности» можно целиком отнести к компетенции Уголовного кодекса, а все остальное – профилактика (устранение причин и условий экстремизма), выявление и предупреждение экстремистской деятельности – относятся к УК РФ лишь косвенно и весьма отдаленно. Таким образом, на основании процитированной статьи можно сделать вывод, что рассматриваемый Закон «О противодействии экстремистской деятельности», в отличие от УК РФ, специально регламентирует меры, направленные именно на профилактику, выявление и предупреждение экстремизма.

Пожелав узнать, в чем состоит такая профилактика, в ст. 5 «Профилактика экстремистской деятельности» читаем: «В целях противодействия экстремистской деятельности федеральные органы государственной власти, органы государственной власти субъектов Российской Федерации, органы местного самоуправления в пределах своей компетенции в приоритетном порядке осуществляют профилактические, в том числе воспитательные, пропагандистские меры, направленные на предупреждение экстремистской деятельности». Эти 3 строчки – все, что смогли сказать авторы о профилактике экстремизма. Все остальные статьи закона – с 6-й по 17 – посвящены исключительно подробной регламентации одной-единственной процедуры – процедуры вынесения предупреждений и ликвидации организаций (в т.ч. средств массовой информации), являющимися юридическими лицами, в деятельности которых усмотрены признаки экстремизма; и запретатех организаций, которые юрлицами не являются.

Таким образом, становится очевидным, что наиболее эффективное «проти­водействие экстремизму» авторы Закона видят исключительно в вынесении предупреждений общественным, религиозным организациям и СМИ, а также в их последующей ликвидации (запрете, «разгоне» и т.д.) в ответ на нежелание отказаться от проявлений экстремизма. Хорош или плох такой метод борьбы с экстремизмом, эффективен он или нет, нельзя сказать «с плеча», – нужно по крайней мере разобраться, что по своей сути представляет явление, с которым таким образом хотят бороться, – экстремизм как таковой.

Попытки найти в научной или юридической литературе до 2002 года какую-то устойчивую связь между теми 13-ю действиями, которые в ст. 1 Закона отнесены к экстремистским, и понятием экстремизма как такового, окончатся безрезультатно: такой связи нет. И станет очевидным, что в качестве нового юридического термина, поставленного в соответствие списку из 13 пунктов, это слово выбрано произвольно – с равным правом могло быть выбрано «радикализм», «максимализм» или, скажем, «бескомпромиссность». А это значит, что из собственной этимологии термина мы ничего не можем узнать о юридическом понятии экстремизма в принципе. Следовательно, такого рода определения, как «экстремизм ... – тип идеологии и деятельности, который отличается крайним радикализмом, ориентированный на бескомпромиссную конфронтацию со сложившимися традициями...»[4] это, с одной стороны,  тавтология, где термин определяется через свои синонимы, с другой – не вполне корректное определение, в котором значение нового юридического термина чисто этимологически сводится к смыслу старого общеупотребительного слова, даже если при том мы чувствуем определенную долю правдоподобия.

И оказывается, что единственный способ определить старый термин в его новом значении – попытаться увидеть логику авторов, в силу которой они увидели общеев тех различных 13 деяниях, о которых идет в Законе речь. Внимательное изучение ст. 1 Закона – тех действий, которые законодатели отнесли к экстремистским – приводит к следующим результатам.

1. Различные действия, объединенные общим термином «экстремизм» представляют совершенно разную общественную опасность: указанные, например, в частях 1 и 2 п. 1 ст. 1 Закона – это особо тяжкие преступления; а, скажем, в частях 9 и 11 – в соответствии с УК РФ вообще не имеют признаков состава преступления и не подлежат уголовному наказанию.

2. Указанные действия имеют различный объект преступления и потому (если имеют признаки состава преступления) относятся к разным разделам УК РФ: указанные, например, в частях 1, 3, 10, 12 – это преступления против основ конституционного строя и безопасности государства; в частях 5 и 6 – против конституционных прав и свобод человека и гражданина; и т.д. А в части 8 вообще указано не действие, а мотив, являющийся общим квалифицирующим признаком самых разных преступлений.

3. И, наконец, не все, а только некоторые действия, перечисленные в п. 1 ст. 1 Закона и отнесенные там к «экстремизму», являются таковыми в соответствии с определением экстремистской деятельности, данным в ст. 282.1 УК РФ, под которыми там понимаются только преступления, «совершенные по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы, предусмотренные соответствующими статьями Особенной части настоящего Кодекса и пунктом «е» части первой статьи 63 настоящего Кодекса». Очевидно, действия, указанные в частях 1, 2, 6, 7 п.1 ст. 1 Закона, не содержат указанного признака, как не содержат его составы преступлений, определенные в соответствующих статьях Уголовного кодекса – значит определения экстремизма в указанном Законе и в УК РФ противоречат друг другу.

Таким образом, на основании изложенных обстоятельств можно сделать вполне однозначный вывод о том, что в правовом поле России не существует общей юридической категории «экстремистская деятельность (экстремизм)», в которой определялись бы – хотя бы контекстуально – общие признаки, характеризующие такую деятельность и образующие состав преступления. В рассматриваемом Законе «экстремизм», – это не более чем технический термин, который в целях удобства используется для сокращенного обозначения различных действий, не имеющих общего признака. Когда же под этим термином понимается, как в УК РФ, исключительно «мотив ненависти и вражды», тогда он опять же лишается отдельного смысла, отличного от «вражды и ненависти», и под него подпадает практически любое деяние, из перечисленных в кодексе, если при его совершении обнаружится указанный мотив.

Если признать этот вывод справедливым, тогда из него вытекают ряд следствий, имеющих, как кажется, практический интерес. Прежде всего следует признать, что для пресеченияэкстремистских действий, т.е. для их выявления, квалификации и назначения наказания, факт отсутствия у них общего признака не имеет практического значения. Ведь все такие действия либо «поименно» перечислены, как в Законе, либо названы квалифицирующим признаком, как в УК РФ. И для правоохранительных органов[5], как кажется, не представляет особого труда в каждом отдельном случае определить, содержит ли деятельность той или иной организации или физического лица признаки, перечисленные в ст. 1 Закона, или в соответствии с УК мотив ненависти и вражды, и принять предусмотренные законом меры.

Однако, как указано выше, в ст. 3 Закона прописано, что борьба с экстремизмом предусматривает не только пресечение такого рода деятельности, после того как она уже совершена и хотя бы один из перечисленных 13 признаков реально присутствует, но и проведение «профилактических мер, направленных на предупреждение экстремистской деятельности, в том числе на выявление и последующее устранение» ее причин и условий. В данном случае правоприменителю необходимо знать, а какими признаками обладает такого рода деятельность на стадии «причин и условий»,  т.е. тогда, когда она еще не несет в себе перечисленных в Законе признаков состава преступления, требующих ее немедленного пресечения. Правоприменитель – не ученый, который строит догадки, выдвигает гипотезы, а потом на свой страх и риск проверяет их в своей правоприменительной практике. Правоприменитель – это в известном смысле «слепой» исполнитель закона – недаром у Фемиды на глазах повязка, – который точно и недвусмысленно должен знать, что он должен делать при наступлении того или иного правового случая. Но как он может это знать, если авторы Закона, введя новую юридическую категорию, понятия не имеют, какими общими признаками – родовыми и видовыми – она обладает; что представляет собой экстремизм до того, как в нем появляются признаки состава преступления. Если «ничего не представляет» – то какой смысл имеют призывы к его профилактике и устранению «причин и условий»? Отсюда становится понятно, почему процитированная выше статья 5-я Закона – «Профилактика экстремистской деятельности» – ограничивается парой демагогических фраз о «пропаганде» и «воспитании» – на деле законодатели просто не знают, что нужно пропагандировать, кого и чему следует воспитывать. И, как следует из смысла закона, единственным действенным средством «профилактики» и «воспитания» они видят ликвидацию и запрет организаций, в том числе религиозных, и органов СМИ, т.е. по логике жизни – перевод их на нелегальное положение.

Люди – разумные существа, выстраивающие свою деятельность на основе понятийного мышления. А в правовой сфере деятельности государства, как ни в какой другой, слово и дело не существуют друг без друга. Не может быть адекватным закон, если законодатели не понимают, т.е. не отражают в адекватных понятиях тот объект, который подлежит правовому регулированию. Спрашивается, если бы они понимали, с чем имеют дело, разве могла появиться в Законе норма (см. ст. 10), согласно которой любой (районный) прокурор имеет право прервать до суда (т.е. без суда), равно как и прекратить по решению суда, деятельность религиозной организации, т.е. отправление людьми религиозных обрядов, ритуалов и т.д. в соответствии с традицией или некоторым святым для них каноном? А потом, если они будут упорствовать в вере, согласно ст. 282.2 часть 2 УК РФ, посадить всех за решетку на два года?! Разве приняли бы они такую норму, если б знали, что в истории, начиная, наверно, с Нерона, подобные меры всегда и без исключения вели только к эскалации фанатизма, неуклонному росту числа адептов гонимой веры и, наконец, к кровавым религиозным войнам.

Конечно, можно было бы подумать, что подобные нелепости Закона – это «болезнь роста»: по мере усилий множества ученых и по мере накопления правоприменительной практики индуктивное определение экстремизма превратится в развитую, чуть ли не «дедуктивную», теорию с множеством приложений для практической политики, педагогики, СМИ и, конечно же, права. Однако жизнь убеждает, что это – не так. За 9 лет существования Закона появились без преувеличения тысячи научных работ – книг, статей и проч. – обществоведов, политологов, религиоведов, правоведов и других ученых, в которых делалась попытка дать определение феномену экстремизма через указание общих признаков (родовых и видовых) – общих причин и условий его возникновения, форм существования, методов профилактики и предупреждения и т.д. И что же законодатели? Время показывает, что они не слышат того, о чем говорят ученые; наверно, потому, что говорят с ними на разных языках: ведь для них «экстремизм» – это всего лишь технический термин, лишенный собственного смысла, который они используют ради удобства. И продолжают от одной редакции Закона к другой произвольно тасовать признаки, указанные в ст. 1-й Закона, убирая одни и вставляя туда другие.

И здесь возникает принципиальный вопрос: а так ли уж это важно для страны, что в российском праве появился еще один неопределенный термин – ведь, скажем, понятие «состава преступления» тоже не имеет точного и однозначного смысла, однако это вряд ли имеет какое-то решающее значение для правоприменительной практики. Само появление рассматриваемого Закона дает, как кажется, однозначный ответ на этот вопрос: то, что авторы отнесли к экстремизму, является тотальным явлением в современном российском обществе. В соответствии с текстом Закона, ему подвержены общественные и религиозные организации, юридические и физические лица, государственные и муниципальные служащие, политические партии и средства массовой информации – трудно найти того, кого забыли упомянуть в этом документе законодатели в качестве потенциального правонарушителя. А раз не забыли, значит они видят то, что видят все: проявление тех или иных признаков экстремизма, перечисленных в ст. 1 Закона, особенно ненависти и вражды по национальному, религиозному и социальному признаку, является повсеместным, массовым и обыденным явлением в Российской Федерации. В этом свете понятно и появление самого Закона, в котором постулируется «приоритет мер, направленных на предупреждение экстремистской деятельности»[6], в противовес «карательным» мерам Уголовного кодекса: если отправлять сегодня за решетку всех, в чьей деятельности присутствуют признаки экстремизма, перечисленные в Законе, проще, наверно, обнести границы РФ колючей проволокой.

И что же Закон? Помог ли он за 9 лет своего существования гасить то тут, то там вспыхивающие искры экстремизма? Нет, пожалуй, ни одного факта, который бы свидетельствовал в пользу этого. В 2002 году Дагестан был одним из самых спокойных регионов России. То же самое с некоторыми оговорками можно было, пожалуй, сказать и других кавказских республиках, кроме Чечни. С тех пор экстремизм, причем в самой уродливой форме терроризма, растет здесь по экспоненте. И не только здесь. Взрывы и выстрелы, крики и угрозы, направляемые ненавистью и враждой, звучат по всей стране; звучат на улицах, в метро; звучат и устно, и письменно; и в СМИ, и в русскоязычном интернете; звучат и из уст простых граждан, и изо рта руководителей политических партий и руководителей Государственной Думы.

При всем при том многие долго думали, что экстремисты – это одиночки, не делающие «погоды» в многомиллионной, полиэтнической и многоконфессиональной стране. Так думали многие, пока в декабре прошлого года зверь экстремизма не вырвался на свободу из подполья в самом центре столицы, на Манежной площади, которая располагается через стену от кабинета Президента России; а потом двинулся по улицам и веткам метро, на несколько часов взяв город в заложники. И тогда даже самым безнадежным оптимистам стало понятно, что Федеральный закон от 25 июля 2002 года
№ 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» – это мертворожденное детище. Судя по реакции, а точнее, по ее отсутствию, это до сих пор непонятно только его авторам, – тем, кто в первую очередь должен понимать, что для безопасности страны Слово и Дело закона – это одно и то же.

Кстати, об авторах. Только, наверно, очень наивный человек может думать, что авторами Закона, с помощью которого можно закрыть в России любое СМИ или все их сразу, а при очень сильном желании можно запретить ислам и даже православие, являются никому не известные ни в лицо, ни по имени члены комитета Государственной Думы по безопасности. Кто бы им дал право так «своевольничать»? Вряд ли можно попасть пальцем в небо, сказав, что это – плод усилий государственных мужей из администрации тогдашнего Президента, прошедших нелегкую выучку «профилактики» экстремизма в спецслужбах. И также трудно ошибиться, под чьим руководством они это делали. Только правильно понимая авторство Закона, можно объяснить необъяснимый с точки зрения законотворческой практики факт, когда не новый Закон приводится в соответствие с кодексом существующих законов (в данном случае с УК РФ), а наоборот, Уголовный кодекс радикально «перетряхивается» и наполняется противоречивыми и дублирующими понятиями и нормами, взятыми из этого кривобокого Закона; понятиями и нормами, к которым в ином случае давно бы применили «бритву Оккама». И опять же только, пожалуй, неприкасаемым авторитетом одного из авторов можно объяснить ситуацию, когда в течение 9 лет Закон демонстрирует свою полную неспособность изменить ситуацию с экстремизмом в лучшую сторону, а в некоторой части своего применения очевидно провоцирует рост напряженности, а 450 депутатов Государственной Думы регулярно, от одной редакции к другой, молятся на него, как на священную корову.

Главный вывод всей истории с Федеральным законом от
25 июля 2002 года № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» и с самой этой деятельностью в стране, можно было бы, наверно, выразить, словами Гамлета: «Что-то сгнило в Датском королевстве», понимая под тогдашней Данией сегодняшнюю Россию. Почему плохо живем? Потому что законы плохие. А почему они плохие? Потому что их пишут не те, кому народ поручил это на выборах, а какие-то другие, не вполне понимающие предмет, о котором пишут. А почему нельзя поменять законы, если время показало, что они плохие? А как поменяешь, если система так устроена, что на все нужно разрешение сверху. А если разрешения нет, то хоть трава не расти, ничего нельзя трогать руками. А если вдруг, не подумав, крикнешь, что пора бы поменять кое-что в этом негодном государственном устройстве, то тебя, чего доброго, в соответствии с первой частью п. 1 ст. 1 упомянутого Закона могут обвинить в экстремизме и перенаправить к соответствующей статье Уголовного кодекса.



[1] «1) экстремистская деятельность (экстремизм):

насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации;

публичное оправдание терроризма и иная террористическая деятельность;

возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни;

пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав и права на участие в референдуме или нарушение тайны голосования, соединенные с насилием либо угрозой его применения;

воспрепятствование законной деятельности государственных органов, органов местного самоуправления, избирательных комиссий, общественных и религиозных объединений или иных организаций, соединенное с насилием либо угрозой его применения;

совершение преступлений по мотивам, указанным в пункте «е» части первой статьи 63 Уголовного кодекса Российской Федерации;

пропаганда и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения;

публичные призывы к осуществлению указанных деяний либо массовое распространение заведомо экстремистских материалов, а равно их изготовление или хранение в целях массового распространения;

публичное заведомо ложное обвинение лица, замещающего государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих должностных обязанностей, деяний, указанных в настоящей статье и являющихся преступлением;

организация и подготовка указанных деяний, а также подстрекательство к их осуществлению;

финансирование указанных деяний либо иное содействие в их организации, подготовке и осуществлении, в том числе путем предоставления учебной, полиграфической и материально-технической базы, телефонной и иных видов связи или оказания информационных услуг».

[2]  Федеральный закон от 25 июля 2002 г. N 112-ФЗ.

[3] В первой редакции Закона (25 июля 2002 года N 114-ФЗ) таких действий называлось 12; во второй (от 27 июля 2006 г. N 148-ФЗ) их стало 18; и, наконец, в третьей (от 24 июля 2007 г. N 211-ФЗ) осталось 13.

[4]  Забияко А. П. Экстремизм религиозный // Религиоведение / Энц. словарь. – М.: Академический проект, 2006. С. 1220.

[5] В соответствии с Федеральным законом от 7 февраля 2011 г. N 3-ФЗ обязанность по выявлению и пресечению экстремистской деятельности общественных объединений, религиозных и иных организаций, граждан возложена на полицию.

[6] Федеральный закон от 25 июля 2002 г. N 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности». Статья 2, ч. 5.

комментарии 

 
0 #1 Владимир Исаков 15.08.2015 12:31
Спасибо авторам за четкую правовую и профессиональну ю позицию. Изложено грамотно по существу и корректно по форме.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить